Нижнюю, большую часть иконы составляет собственно сюжет Премудрости, создавшей себе храм, близкий волотовской фреске, но с некоторыми существенными изменениями. Слева представлена не библейская дева Соломоновой притчи, но Еммануил, перешедший сюда из алтаря Софийской росписи и отвечающий толкованию Зиновия.

Единородный Сын, с Чашей причастия в левой руке и скипетром в правой, с восьмиконечным нимбом, с надписью: «Божия сила и Божия крепость», белым пятном античной одежды выделяется на фоне пятислойных разноцветных, концентрически расширяющихся кругов. Внешний, самый широкий круг содержит в себе Чашу причастия, уготованный престол, херувимов и в шести кружках ангельских чинов, некоторые сдвоены.

В настоящее время на золотом фоне в верхней части нижней половины иконы между постройками, означающими храм Соломона, и справа от Соломона видны следы надписи и графья для текста. Сам текст утрачен, вероятно, при реставрации иконы, но он сохранился в публикации XIX века (Богословский).

Ценность данной публикации заключается в том, что текст утраченной на иконе надписи идентичен по своему содержанию надписи на композиции Посвящение храма Соломона в росписи Софии: «По левую сторону алтаря на карнизе написано: „Соломон, посвящающий храм. Век пятый»» (Никифоров).

Здесь изображен храм Иерусалимский и пред оным дымящийся жертвенник, а пред жертвенником в молении с коленопреклонением Соломон, воздевающий руки на небо. Ниже по левую сторону его написано: «Соломон воздвиже руки свои на небо и рече: Господи Боже Израилев, да будут очи твои отверсты на храм сей и день и нощь, на место, о нем же рекл еси: будет имя мое тамо. 3 Царств.

6:29». Сюжеты, описанные Никифоровым, воспроизводят древнюю роспись. Подобно иконам Единородный Сын, София Премудрость Божия, икона Премудрость созда себе храм также оказывается тесно связанной с росписью Софийского собора.

Сцена жертвоприношения, трактуемая богословами, начиная с Илариона, как добровольное восшествие Христа на распятие во благо спасения человечества, приближена через тысячелетия к реальному, величественному храму Новгородской Софии, в котором почетное и видное место принадлежит Еммануилу в Службе Св. Отец алтарной росписи. Догматически: «София есть второе лицо Троицы — Иисус Христос» — трактовка сюжета безупречна. Но Соломон, хотя перспективно (во времени и в пространстве) показан в уменьшенном виде, занимает достойное место: его фигура помещена художником точно в центре всей иконы.

В его руках свиток с текстом «Премудрость созда себе храм». К Соломону обращен, обернувшись назад (в пространстве и во времени), Еммануил. Перегнувшись через кафедру созданного им храма, Соломон столь же энергично обращен к Богородице, восседающей с Младенцем на престоле, в четырехслойном круге (уступая пятислойному кругу Еммануила), так же безупречно, согласно узаконенному Русской церковью толкованию.

На переднем плане — престол с Чашами и хлебом причастия — телом и кровью Христа. Его диагональное направление и ослепительно белый цвет — символ божественной чистоты, направляет взор на Еммануила. Ниже — Козма Маюмский со свитком, с надписью: «Всевинная и животоподательная…

». Заключенные в сферы образы Спаса Еммануила и Богородицы с Младенцем выпадают из общей сумятицы сцены жертвоприношения (решенной не символически — киевской Евхаристией, но по-настоящему реалистической, новгородско-ветхозаветной) и приобретают надмирную самодостаточность. Верхняя половина иконы принадлежит изображению одноглавого семистолпного храма — храма Премудрости. Мотив храма в разрезе знаком нам по другим композициям.

Объединяя всю композицию, он выражает собою идею земной церкви и соборности: согласно толкованию К-2, «Премудрость есть божество, а храм человечество, акы в храм бо вселися в плоть». Между столпами храма художник смог удачно, мастерски разместить семь Вселенских соборов (согласно толкованию К-1). Тема эта вполне освоена русским искусством, она присутствует уже в стенописи Рождественского собора Саввино-Сторожевского монастыря Звенигорода (программа росписи восходит ко времени Андрея Рублева и Даниила Черного, около 1420 года), а также в росписи Ферапонтова монастыря Дионисия с сыновьями (1501), Успенского собора Московского Кремля (программа росписи 1640-1643 годов сохранена от 1515 года) и многих других росписях. Выше храма Премудрости — медальоны с аллегорическим изображением семи вселенских церквей в виде семи апокалиптических ангелов.

Появление иконы обычно связывается с пожаром в монастыре 1548 года, после которого она могла поступить в монастырский храм. О пожаре сообщает Новгородская 3-я летопись, но отмечается специально, что иконы не сгорели.

Из записи видно, что ни в теплой, ни в большой каменной церкви Афанасия и Кирилла иконы в пожар не пострадали. Поэтому пожар не может считаться достаточным основанием для датировки иконы.

Но в то же время нельзя не обратить внимания на особое положение монастыря. Именно в этом монастыре останавливаются наместник, князь Юрий Голицын и государевы дьяки.

А годом раньше здесь останавливался царь. Приведем еще одну выдержку из летописи от 20 ноября 1547 года.

«И как едучи государь князь велики Иван Васильевич всей Руси с Москвы в великий Новгород, да был в те норы в Кирилове монастыре, и с своею братьею со князем Юрьем Васильевичем и со князем Владимиром Ондреевичем, да и молебны в монастыре в церкви в каменной отслушали в болшей в Кирилове Афонасьи, при игумене Парфеньи». Монастырь имел значение при въезде в город.

К тому же князь в целях безопасности мог останавливаться не в самом городе, а в пригороде. Пребывание в монастырях великого князя обычно сопровождалось ценными вкладами

На верхнем поле надпись белилами на темно-зеленом обрамлении (поздняя запись): «Образ Софии Премудрости Божий». В центре восседает Дева в царственном облачении и в короне, с пурпурно-красными крыльями, на фоне трехслойных кругов темно-синего, белого цвета и голубого и шестиконечного, с золотом, сияния. По сторонам ей предстоят Богоматерь Воплощение и Иоанн Предтеча.

У Предтечи в левой руке свиток со словами: «Се агнецъ Божий, вземляй грехи мира, покайтеся, приближи бо ся вамъ царствие небесное, уже бо и секира при корени древа лежит». Над Левой — полуфигура Христа в розовом двуслойном медальоне с золотым сиянием, благословляющего архиерейски, обеими руками, на фоне четырехконечного золотого сияния. Выше — геометрически правильная тройная дуга преклоненных небес с тремя ангелами с каждой стороны.

В середине — уготованный престол с открытым Евангелием, лежащим на ризе Христа. Риза и орудия страстей — крест, чаша и копне с губой уксуса символизируют крестную смерть Христа. С датировкой иконы первой четвертью XV века трудно согласиться по ряду причин.

Обратим здесь внимание лишь на геометрическую, почти чертежную четкость композиции, что не свойственно иконам начала XV века, а также на глухой тон карнации лика Богоматери. Наиболее вероятная дата произведения — третья четверть XV столетия.

Ближайшей аналогией произведению является икона Софии Премудрости Божией из собрания Н. П. Лихачева, XVI, с несущественными изменениями. Во второй половине XV века Новгород получил значение одного из крупнейших городов Европы (иноземцы утверждали, что он значительно обширнее Рима), оказывал все более активное сопротивление объединительной политике Москвы. Интересы Новгорода и Москвы скрестились прежде всего вокруг северодвинских земель.

Новгородское боярство предвидело возможность лишения Москвой их огромных владений. Над Новгородской республикой нависла угроза утраты той относительной независимости от Москвы, которую приобретал экономически развитый Новгород.

Цельность и единство Руси, как и в первые годы нашествия монголов, поддерживались в основном Церковью: московские князья вместе с титулом великих князей добились еще при Иване Калите переноса в Москву митрополичьей кафедры. Наиболее состоятельная и политически влиятельная часть новгородского боярства, и отчасти — духовенства, оказалась подвержена тенденции сепаратизма.

Но Москва к этому времени, несмотря на внутренние усобицы, уже подчинила себе большую часть земель Северо-Восточной Руси. Был присоединен и Псков — город, по количеству жителей в то время занимавший второе место после Москвы.

Москва предпринимает ряд походов на Новгород (сражения в 1465-м под Руссой и в 1471 году на реке Шелони), окончившихся разгромом новгородских войск. В 1479-1480-х годах Иван III совершил присоединение Новгорода к Москве.

Крупнейшие бояре и купцы (всего около 7000 семей) были переселены из Новгорода в Подмосковье и города Поволжья. Конфискованные у бояр земли отписывались на государя или раздавались служилым людям. Переселенные в Новгород московские купцы, как, например, семейство Сырковых, в короткий срок наживали огромные состояния, строили новые храмы и создавали монастыри.

В конце XV века Новгород был охвачен новой волной еретического движения, получившего название «ереси жидовствующих». Наименование это принадлежит противникам еретиков, в основном Иосифу Волоцкому (в его сочинении Просветитель), но термин не совсем верно отражает смысл, содержание этого идеологического течения.

Оно в известной степени продолжает идеи стригольников в критическом отношении к Церкви в духе «нестяжателей». Для его последователей, во всяком случае, не стоял вопрос о замене христианской веры иудаизмом.

В то время как основой киевско-владимирско-московской Церкви была евангельская почва, в Новгороде Церковь видела истоками религии библейских великих пророков. Моисей, Давид, Соломон, Исайя, Даниил, Иеремия, Иезекииль и сивиллы-пророчицы почитались как прямые посланцы Бога, в их уста богословами вкладывались мысли и слова, вовсе им не свойственные, — как прямых проповедников и первоучителей христианства.

Желание укрепить основы христианской Церкви, будто бы подготовленной «Ветхим законом», оказалось путем, углублявшим церковно-исторические корни, но одновременно и чреватым для Православия немалыми опасностями. «Жидовством» издревле именовали всякую ересь. Со стригольниками «жидовствующих» (или, как их тогда называли, библистов) объединяло антитринитарное учение, но главным вопросом был тезис о секуляризации церковных земель, и потому на первом этапе «жидовство» получило поддержку при великокняжеском дворе.

«Поводом к названию еретиков „жидовствующими» послужил последовательный монотеизм идеологов антицерковного движения и их соприкосновение со средневековой еврейской культурой». Эти настроения передались и части московского духовенства, в том числе и митрополиту Зосиме, и потому ересь именуется новгородско-московской.

Ситуация обострялась ожиданием в конце 7000/1492 года «конца света», «Второго пришествия». Собор 1490 года осудил ересь, в 1504 году подтвердил осуждение. В 1484 году на новгородскую кафедру был направлен архимандрит Чудова монастыря Геннадий, принявшийся со всей энергией искоренять «ереси».

Во всем, что связано было с традиционным для Новгорода предпочтением ветхозаветной тематики, Геннадий усмотрел идейную почву для «жидовства». Как сама 9-я притча Соломона, так и распространившиеся ее толкования в русской письменности, на взгляд владыки, оказались неприемлемыми.

Ему принадлежат знаменательные слова: «как бы вам мнится, Новгород с Москвою не едино православие», и архиерей был недалек от истины. Но София Премудрость стала символом Новгородской республики («где София, там и Новгород»), и ниспровержение ее культа таило в себе опасность. Осознав это, Геннадий пошел на крайние меры, решив повернуть новгородскую Церковь на путь «московского православия».

Наряду с прямыми карательными мерами по отношению к еретикам Геннадий пересмотрел и вопросы внутренней жизни новгородской Церкви, в том числе и вопрос о Софии Премудрости Божией. Геннадий учредил в качестве престольного праздника Софийского собора отмечать день Успения, что приближает к киевскому пониманию Софии как Богоматери. В Кратком летописце новгородском начала XIX века мы читаем такие строки: «О начале Софийского собора.

Софийский собор, называющийся по образу святые Софии Премудрости Божией. А храм Успения Божией Матери».

Обращаясь к волотовской фреске Премудрость созда себе храм, получившей столь широкое распространение на Балканах, следует признать, что речь может идти не об использовании готовых образцов. Здесь налицо прямое развитие темы Премудрости, переосмысление в свете сложившихся — на почве новгородской, и шире — русской — религиозно-философских воззрений. Там все внимание уделено теме Причастия, главный акцент делается на самом Причастии, на торжественной процессуальности картины христианской литургии; усложнение сюжета идет в духе иллюстрирования «небесной иерархии» Иоанна Дамаскина.

Здесь сюжет принимает на себя иные исторические аспекты: картину не символического, но реального жертвоприношения, идею библейского храмоздательства. Фреска прямо связана с Соломоновой притчей. Внизу справа — сцена заклания жертвенных тельцов тремя рабами.

У подножия храма античного вида, с открытой аркадой и семью колонками, восседает Дева, создавшая дом Премудрости. София в царской далматике и плаще, с восьмиугольным голубым нимбом — так обычно изображается Творец и Создатель мира.

Слева за храмом — Соломон с хартией, на которой начертаны первые слова притчи в интерпретации толкования (не дом, но храм). В правой руке Софии — жезл, в левой — чаша, рядом — престол для жертвоприношения.

Правее — рабы, слуги Премудрости, один из них протягивает чашу жаждущим разума людям. В правой части композиции — Богоматерь с Младенцем на престоле, песнопевцы Козма Маюмский и Иоанн Дамаскин.

Козма Маюмский — с полустертой надписью на развернутом свитке. Иоанн Дамаскин со свитком и словами надписи в руках — тропарь из канона Козмы на Великий четверг.

Фреска хотя и песет на себе отпечаток развернутой трактовки сюжета балканских произведений Пира Премудрости, но иконография их различна; здесь более образно передана атмосфера жертвоприношения ветхозаветной притчи. Образ Девы Премудрости, создавшей себе дом, нигде не выражен столь натурально, как здесь; точно так же, как и сцена заклания тельца. Существует мнение, что художник видел перед собою созданные ранее византийские образцы.

Сама композиция отличается цельностью, естественностью и оригинальностью. Стиль исполнения также далек от подражательности, показывая свободу, простоту и темпераментность. Эти черты заставляли предполагать участие в росписи волотовской церкви Феофана Грека, но существуют и противники такого взгляда.

М. В. Алпатов, уделивший в своей монографии этому вопросу особое внимание, приходит к выводу, что стенопись волотовского храма исполнена русским мастером, новгородцем, указывая одновременно на близость фресок динамичностью исполнения болгарскому памятнику третьей четверти XIV века росписи пещерных храмов Иванова. Ряд персонажей пророков вместе с тем имеет близкие аналоги в стенописи Андрея Рублева и Даниила Черного Успенского собора во Владимире. Отмеченные параллели убедительны, можно добавить еще ряд особенностей иконографии волотовских фресок, характерных для болгарских памятников.

Так, именно в болгарских росписях XI-XIV веков мы встречаем изображение в алтаре литургии с ангелами (София Охридская, 1050-е годы; церковь Дмитрия Солунского в Тырнове — роспись уцелевших участков стенописи 1185 года). Не рыдай Мене Мати — в том же храме и в стенописи тырновской церкви Петра и Павла (первого слоя, около 1236 года).

Сошествие Св. Духа, в своде алтаря Петропавловской церкви. Там же фреска в западной галерее верховных ктиторов — апостолов Петра н Павла, подносящих храм Богородице с Младенцем (фреска XVI века, повторяющая композицию XIII века). Правая часть волотовской фрески, с восхвалением Богоматери с Младенцем, песнопевцами Козмой Маюмским и Иоанном Дамаскиным, также имеет своей наиболее близкой аналогией тырновскую фреску первого этапа (около 1236 г.). Здесь, на простенках подкупольного пространства, изображены песнопевцы — Иоанн Дамаскин, Козма Маюмский, Иосиф и неизвестный песнопевец (надпись утрачена) с текстами песнопений на динамично развертывающихся свитках.

Аналогов, по-видимому, было бы больше, но болгарских росписей сохранилось немного.

Для стригольников обычным был возврат к язычеству с его пантеизмом, обожествлением стихий, культом Неба и Земли, рождающей силы Матери-Земли. Отвергая церковные догматы и обрядность, они придерживались принципа непосредственного общения верующего с Богом, поклонялись поставленным ими крестам, символизирующим небесный огонь, возрождающееся солнце, жизненное начало.

Движение стригольников во многом исповедовало взгляды болгарских и сербских богомилов. Церковь приложила немало усилий, чтобы искоренить «ересь», пустившую глубокие корни в Новгороде и во Пскове.

Религиозная и художественная жизнь Новгорода XIV-XV веков отличалась интенсивностью, здесь строилось и расписывалось немало храмов. Для настенных росписей мастеров нередко приглашали из Византии, из славянских стран византийского круга — Болгарии, Сербии. Большую активность проявил архиепископ Василий.

Авторитетом пользовался архиепископ Алексей (1359-1388), активно искоренявший ереси. При владыках Моисее, Василии и Алексее построено и украшено росписями много церквей, в том числе и знаменитая своими фресками церковь Успения на Волотовом поле. Ансамбль стенописи сохранялся до Великой Отечественной войны, когда храм был разрушен до основания, но фотографии и копии сохранили состав росписей.

Церковь была расписана в два приема: в 1363 и около 1380 года. Портреты ктиторов, архиепископов Моисея и Алексея изображены в стенописи главного помещения храма. Особое внимание волотовская роспись обнаруживает к теме Премудрости, что связывается с активизацией борьбы с ересями.

Образ Премудрости Божией представлен в Болотове в нескольких видах, в том числе и первой в древнерусском искусстве развернутой композицией на тему «Премудрость созда себе храм». Композиция представлена в западном притворе, ее окружают, как и в сербских росписях, циклы сюжетов на излюбленные новгородцами библейские темы: Лествица, Двенадцать колен израилевых. В самом храме, в замке западного свода, Богоматерь Знамение — покровительница Новгорода — сопровождается текстом тропаря из канона Козмы Маюмского на Великий четверг (в реконструкции Г. Вздорнова): «Всевиновная и подательная жизни, безмерная Мудрость Божия созда храм себе от чистыя неискусомужныя матере: в храм бо телесен оболкийся, славно прославися Христос Бог наш». Иоанн Дамаскин и Козма Маюмский представлены на предалтарных пилястрах (северная и южная стороны).

Иоанн Дамаскин (VIII в.) писал, в числе своих многочисленных произведений поэтических, прозаических и музыкальных, каноны на господские праздники, богородичные песни. Козма (младший современник Дамаскина) сочинил канон на Успение Богоматери и песнь Честнейшую херувим. Песнопевцы обращены к Богоматери с текстами песнопений.

Тексты разъясняют таинства Воплощения — Евхаристии. На хартии Иоанна Дамаскина надпись: «пиво ново паче словесе аз рече во цесарьствии Христа другом испию, яко Бог святый есмь». Козма Маюмский — под склоном на южной лопатке.

На хартии надпись: «Странствия владычня и бессмертныя трапезы на горнем месте высокия умы, верним, придите, воспримем, вошедши слово от слова научившееся, его же величаем» (канон на Великий четверг). В парусах под барабаном Премудрость в образе юной Девы вдохновляет евангелистов Матфея, Марка и Луку к написанию их трудов. Такая многозначность раскрытия темы Премудрости тем более обращает на себя внимание, что храм посвящен Успению Богоматери.

Особое внимание к новой иконографии выразилось в том, что образ Софии в этой редакции появился в стенописи алтаря Софийского собора, и это естественно, поскольку сама его композиция связана с алтарем. София в последующем займет место в алтаре и в других храмах.

Поворот почитания Софии Премудрости в сторону общерусского богородичного культа не вызвал вначале со стороны новгородцев единодушного признания. В определенных кругах он встретил непонимание, и более того — порицание, о чем пишет Зиновий Отенский в сочинении Повесть известна о Софии Премудрости Божией.

После того как нам стала известна история создания Софии Премудрости, чтение Зиновия представит нам несомненный интерес. Перед нами — не инок, желавший показать свою ученость, но образованный и мыслящий человек, полемист, желавший установить истину.

Ученик Максима Грека и, как полагают, в связи с этим около 1526 года пожизненно сосланный в дальнюю новгородскую Отенскую пустынь, он продолжает свою бурную литературно-политическую деятельность до конца своих дней (ум. в 1568 г.). Зиновий бичует земских правителей за их корыстолюбие. Но, в отличие от нестяжательской позиции своего учителя, он сохранял в своих практических воззрениях независимость собственных суждений.

Зиновий, вслед за Иосифом Волоиким, отстаивал право монастырей на землевладение, учитывая, видимо, их положительную роль в экономической и культурной жизни общества. Зиновий выступает как непримиримый враг еретиков. Ему небезосновательно приписывается Послание многословие к вопросившим о известии благочестия на зломудрие Косого и иже с ним. Его обстоятельные труды написаны в живой форме в виде бесед с клирошанами.

Эти же особенности свойственны и его Повести о Софии Премудрости Божией — первому крупному теоретическому сочинению на эту тему в русской письменности. Несомненный интерес его в том, что автор умело раскрывает живую связь, казалось бы, сугубо богословского вопроса с практическими и политическими проблемами современной ему жизни. Повесть известна заслуживает внимательного и всестороннего рассмотрения.

Обратим внимание на вопросы, непосредственно связанные с нашей темой. «Потщимся» кратко пересказать прекрасную речь стародавнего писателя современным суконным языком. Представляет интерес уже вступление автора.

Здесь автор использует прием древних писателей, как бы подразумевающих диалог с теми, к кому слова обращены. Среди большого количества текстов, на которые он опирается, известно было и «Послание Титу» Дионисия Ареопагита, послужившее ему стимулом к созданию собственного сочинения. Литературный прием позволяет ему обрисовать реальную картину, повод, заставивший обратиться к теме.

Оказывается, докучали многие, желавшие уяснить, что же такое есть Премудрость, причем не просто вопрошатели, но и спорившие между собою. Так, не только в раннехристианское время, но и позднейшие византийские и киевские богословы, не только философы и богословы XIX века, но и жители — поселяне близ глухого новгородского монастыря четыреста лет тому назад были озабочены жаждой познания Софии Премудрости. Их, неискушенных в «высоких материях» простых русских людей, волновали вопросы, что же есть Премудрость: Христос, или Богородица, или огненноликая Дева, или… «Полноте, — взывает Зиновий, — можно ли, повинуясь творцу ноги-бели дьяволу, предать забвению имя спасшей нас Премудрости Божией — ипостасного Господа нашего Иисуса Христа.

Нам, православным, далека страсть мудрствования», — скромно предупреждает инок, и «я отвечу вам не от своего разума, но от священных источников». Обратимся «к верхним сокровищам», вспомним слова царя Давида о Премудрости, создавшей все безначальным Словом, Сыном своим.

И Соломона: «Премудрость созда себе храм, и прочая». В них, как в зерцале, видны высокие догматы.

Премудрость — Отец прежде век научает нас «стояти крепко ногами ума нашего. Да потщимся скакати чрез раскопанная и не истязуем неиспытаемых и да не зрим у солнца корения.

Да не искривляются очи наши как у Ария и у Македония». Не будем пренебрегать известными истинами, не будем искать истоков у солнца («огнь есть божество»?

). Не будем уподобляться и Арию, и Македонию, отрицавшим божественную природу Христа. Высокий в богословии апостол Павел отвечал нам «молниеносным языком»: иудеи знамения просят, еллины же премудрости ищут, мы же проповедуем Христа распята, Божию силу и Божию Премудрость. Мы не раз писали, — продолжает Зиновии, — что имя Премудрости — Единородный Сын Божий Иисус Христос.

В службах, как предали нам самовидцы апостолы, возглашать следует «вопием премудрости» — какой же Премудрости, как не Христу? Дионисий Ареопагит в слове к Титу, Иоанн Дамаскин воспевают: «О Пасха велика освященная, о Христе, о Мудрость рекше Софеи Слово Божие и сила». Давая попутно отповедь «злочестивому Несторию», разделявшему двойственную природу Христа — божественную и человеческую, именующему деву Марию Христородицей, — автор говорит о Христе словами Кирилла Александрийского и Иоанна Дамаскина как о совершенном в божестве и совершенном в человечестве.

Далее автор приводит сказание о первом храме, построенном во имя Христа Константином, нарекшим его «агиос Иринии по словенски же „святый мир Господа нашего Иисуса Христа»», а не как некий ошибочно полагают, что во имя некоей мученицы Иринии, не разумея «греческие речи силу». Затем Зиновий рассказывает о построении храма царем Юстинианом и наречении его ангелом «Софией Божией, сиречь Премудрости».

Царь возрадовался и освятил храм «в славу и похвалу Премудрости Единородному Сыну Божию не токмо храм сооружен, но и богословну вкратце и дивну похвалу соплете. Ему же на литоргиях всегда воспевается „Единородный Сын Слово Божие…

«». Итак, Премудрость есть Христос, Единородный Сын, но не солнце, не «огнь». Отдельно включено в Повесть «Сказание» о причислении Успения к двунадесятым владычным праздникам. Зиновий объясняет, что в этот день Христос в последний раз явился на похороны матери «явственно во плоти», с бесчисленным воинством небесных чинов.

Раньше Успение праздновалось наравне с другими господскими праздниками, не выделялось особо, но архиепископ Геннадий повелел праздновать всенародно только Успение (также с оглядкой на Москву). Заканчивает автор свое повествование молитвой: горе нам, погруженным в такое забвение, в недуг неведения — и не только простого народа, но и церковнослужителей. Умилосердись, владыко, открой разумные очи и научи пас всякой духовной премудрости и разума!

Слова Зиновия ясно направлены против нововведений Геннадия с его промосковским толкованием Софии, хотя иконографию ее изменить он уже не мог. Тем более что Геннадий, отказавшись от ветхозаветной трактовки Софии, все же сохраняет традиционное почитание древнего новгородского образа огнезрачной крылатой Девы. Из Повести Зиновия явствует, что у него были не только противники, но немало и сторонников сохранения традиционного для Новгорода понимания Софии Премудрости Божией как Единородного Сына, как Соломоновой Премудрости.

Это видно из того, что сторонники старой новгородской иконографии далеко не сразу сдали свои позиции.