Слово Кирилла призывает христианина к чистоте, терпению, молитве и добрым делам. Обращение автора к самой притче можно объяснить тем, что притча имеет ярко выраженное нравственно-поучительное значение, более отчетливо выраженное, чем в толковании Анастасия.

Но Кирилл усиливает этот акцент для вящей назидательности, перечисляя такие пороки, как гордость, непокорение, зломыслие, гнев, вражда, хула, клевета, пьянство, смехотворение, «всякое играние бесовское». «Бесовские играния», как известно, являлись пережитками язычества, и против них Церковь всегда восставала.

Кирилл знает редакцию К-2 (оттуда взята фраза «Премудрость есть Божество, а храм человечество, еже восприя от девы»), он обращается не только к Соломону, но и к Давиду и Иеремии. В целом же обращение к 9-й притче Соломона и к толкованиям на нее у авторов XII века служит поводом для выражения своего мировосприятия — отказа от земного, обыденного в пользу ценностей духовных.

В Православии идея духовности всегда была преобладающей. Этим вызван интерес к творениям Иоанна Златоуста и распространению сборников Златоструй и Маргарит. В свою очередь, последующие русские авторы, озабоченные социокультурными проблемами нравственного преобразования общества, охотно обращались к киевским предшественникам.

Роль прямого наследника Киевской Руси принял на себя город Владимир. Это была вотчина Юрия Долгорукого, но когда ему досталось великое княжение, он перебрался в Киев, где позже и скончался. Его сын Андрей Боголюбский поступил наоборот: разгромив Киев, он избрал стольным градом Владимир, который стал новым центром Руси, присоединив к себе древнейшие города Ростов и Суздаль.

Владимир стал митрополичьей резиденцией, сюда была взята из Вышгорода святыня Киева — Богоматерь Владимирская. Центром митрополии Руси стал Успенский собор Владимира. Владимиро-суздальские князья проводили по отношению к Новгороду такую же политику, как и Киев: ставили туда князьями своих сыновей, утверждали кандидатов на новгородскую кафедру.

Наряду с этим в культуре Владимиро-Суздальской земли заметно ощущается влияние Господина Великого Новгорода. Андрей Боголюбский и его сыновья Всеволод, Юрий оценили библейскую идею храмоздательства. Наружная скульптура, щедро покрывающая стены храмов (особенно Дмитриевского собора Владимира и Георгиевского собора Юрьева Польского), предоставляет много места ветхозаветным пророкам, циклу псалмов Давида и псалмопевцу — видное место в космогонических картинах мироздания.

В скульптурном декоре храмов в изобилии представлены женские головы. Культ Софии сменился вначале ликами земных дев, а затем — богородичным, восприняв его от культа Влахернской Богоматери. Богоматерь стала почитаться как покровительница Руси.

Как отмечает Г. К. Вагнер, «за пять-шесть лет развития владимиро-суздальской скульптуры мотив женской „маски» из символа Девы Марии — служительницы иерусалимского храма — превратился в образ громадной художественной и социальной емкости, вобрав в себя и элементы фольклора». Это нашло свое отражение в различных редакциях толкования Софии, что будет рассмотрено в дальнейшем изложении. Подводя итог древнейшему периоду освоения Русью понятия и образа Софии Премудрости Божией, приходим к выводу, что оно не было ограничено фреской киево-софийской Оранты или появлением Изборника 1073 года.

Уже в середине XI века тема получает развитие в росписях и храмовых иконах Киева и Новгорода, причем в разных иконографических вариантах и толкованиях. Можно отметить девять основных редакций толкования Софии Премудрости Божией, известных в русской письменности XI — XII веков: 1) 9-я притча Соломона (1). С ней был знаком митрополит Иларион.

Притча была известна при росписи купола Новгородской Софии 1052 года (текст на хартии Соломона в барабане Софии). Ее читал Кирилл Туровский, подражая в своих притчах. Один из наиболее ранних сохранившихся списков притчи Соломона присутствует в составе Паремийника церкви Спас-Нередица XIII века.

2) Толкование Ипполита. Отголоски его в толкованиях, в которых упоминаются Св. Духи по Исайе.

3) Толкование «Ипполита-Анастасия». Известно было при росписи Софии Киевской (отразилось в ее программе).

Пришло на Русь в составе Изборника 1073 года. 4) Первая русская новгородская редакция толкования (для иконы деревянного храма?

5) Первая киевская редакция толкования для иконы и росписи Киево-Софийского собора. 6) Вторая новгородская редакция — толкование на икону София Премудрость Божия новгородского перевода для каменного храма, около 1052 года.

7) Вторая киевская редакция (начала XII века; митрополит Никифор?). 8) Св. митрополит Кирилл Туровский.

9) Третья новгородская редакция для иконы София Евфимиевского времени середины XV века. Данные редакции толкования Софии не сохранились в списках времени их создания, но тексты реконструируются методом связи толкований с росписями Софийских соборов и храмовыми иконами. Если в стенописи Киевской и Новгородской Софии явственно прочитывается зависимость от литературных источников, то в иконе Софии новгородской иконографии первичной является сама икона.

На многих из них толкование прямо вписывается в поле иконы. Дева приукрашивается фольклорными поэтическими образами. Этот образ Девы-Премудрости постепенно оттеснит в древнерусском искусстве другие иконографические варианты.

Толкования не лежали на книжных полках, их читали, в том числе в храме, на службах. До нашего времени сохранились списки богослужебных текстов XIII века с толкованиями Софий. Не один русский человек задумывался о Софии Премудрости Божией при богослужении, при молитве перед иконами, воззрении на мозаики и фрески.

Сама архитектура Софийских соборов располагала к этому.

Нижнюю, большую часть иконы составляет собственно сюжет Премудрости, создавшей себе храм, близкий волотовской фреске, но с некоторыми существенными изменениями. Слева представлена не библейская дева Соломоновой притчи, но Еммануил, перешедший сюда из алтаря Софийской росписи и отвечающий толкованию Зиновия.

Единородный Сын, с Чашей причастия в левой руке и скипетром в правой, с восьмиконечным нимбом, с надписью: «Божия сила и Божия крепость», белым пятном античной одежды выделяется на фоне пятислойных разноцветных, концентрически расширяющихся кругов. Внешний, самый широкий круг содержит в себе Чашу причастия, уготованный престол, херувимов и в шести кружках ангельских чинов, некоторые сдвоены.

В настоящее время на золотом фоне в верхней части нижней половины иконы между постройками, означающими храм Соломона, и справа от Соломона видны следы надписи и графья для текста. Сам текст утрачен, вероятно, при реставрации иконы, но он сохранился в публикации XIX века (Богословский).

Ценность данной публикации заключается в том, что текст утраченной на иконе надписи идентичен по своему содержанию надписи на композиции Посвящение храма Соломона в росписи Софии: «По левую сторону алтаря на карнизе написано: „Соломон, посвящающий храм. Век пятый»» (Никифоров).

Здесь изображен храм Иерусалимский и пред оным дымящийся жертвенник, а пред жертвенником в молении с коленопреклонением Соломон, воздевающий руки на небо. Ниже по левую сторону его написано: «Соломон воздвиже руки свои на небо и рече: Господи Боже Израилев, да будут очи твои отверсты на храм сей и день и нощь, на место, о нем же рекл еси: будет имя мое тамо. 3 Царств.

6:29». Сюжеты, описанные Никифоровым, воспроизводят древнюю роспись. Подобно иконам Единородный Сын, София Премудрость Божия, икона Премудрость созда себе храм также оказывается тесно связанной с росписью Софийского собора.

Сцена жертвоприношения, трактуемая богословами, начиная с Илариона, как добровольное восшествие Христа на распятие во благо спасения человечества, приближена через тысячелетия к реальному, величественному храму Новгородской Софии, в котором почетное и видное место принадлежит Еммануилу в Службе Св. Отец алтарной росписи. Догматически: «София есть второе лицо Троицы — Иисус Христос» — трактовка сюжета безупречна. Но Соломон, хотя перспективно (во времени и в пространстве) показан в уменьшенном виде, занимает достойное место: его фигура помещена художником точно в центре всей иконы.

В его руках свиток с текстом «Премудрость созда себе храм». К Соломону обращен, обернувшись назад (в пространстве и во времени), Еммануил. Перегнувшись через кафедру созданного им храма, Соломон столь же энергично обращен к Богородице, восседающей с Младенцем на престоле, в четырехслойном круге (уступая пятислойному кругу Еммануила), так же безупречно, согласно узаконенному Русской церковью толкованию.

На переднем плане — престол с Чашами и хлебом причастия — телом и кровью Христа. Его диагональное направление и ослепительно белый цвет — символ божественной чистоты, направляет взор на Еммануила. Ниже — Козма Маюмский со свитком, с надписью: «Всевинная и животоподательная…

». Заключенные в сферы образы Спаса Еммануила и Богородицы с Младенцем выпадают из общей сумятицы сцены жертвоприношения (решенной не символически — киевской Евхаристией, но по-настоящему реалистической, новгородско-ветхозаветной) и приобретают надмирную самодостаточность. Верхняя половина иконы принадлежит изображению одноглавого семистолпного храма — храма Премудрости. Мотив храма в разрезе знаком нам по другим композициям.

Объединяя всю композицию, он выражает собою идею земной церкви и соборности: согласно толкованию К-2, «Премудрость есть божество, а храм человечество, акы в храм бо вселися в плоть». Между столпами храма художник смог удачно, мастерски разместить семь Вселенских соборов (согласно толкованию К-1). Тема эта вполне освоена русским искусством, она присутствует уже в стенописи Рождественского собора Саввино-Сторожевского монастыря Звенигорода (программа росписи восходит ко времени Андрея Рублева и Даниила Черного, около 1420 года), а также в росписи Ферапонтова монастыря Дионисия с сыновьями (1501), Успенского собора Московского Кремля (программа росписи 1640-1643 годов сохранена от 1515 года) и многих других росписях. Выше храма Премудрости — медальоны с аллегорическим изображением семи вселенских церквей в виде семи апокалиптических ангелов.

Появление иконы обычно связывается с пожаром в монастыре 1548 года, после которого она могла поступить в монастырский храм. О пожаре сообщает Новгородская 3-я летопись, но отмечается специально, что иконы не сгорели.

Из записи видно, что ни в теплой, ни в большой каменной церкви Афанасия и Кирилла иконы в пожар не пострадали. Поэтому пожар не может считаться достаточным основанием для датировки иконы.

Но в то же время нельзя не обратить внимания на особое положение монастыря. Именно в этом монастыре останавливаются наместник, князь Юрий Голицын и государевы дьяки.

А годом раньше здесь останавливался царь. Приведем еще одну выдержку из летописи от 20 ноября 1547 года.

«И как едучи государь князь велики Иван Васильевич всей Руси с Москвы в великий Новгород, да был в те норы в Кирилове монастыре, и с своею братьею со князем Юрьем Васильевичем и со князем Владимиром Ондреевичем, да и молебны в монастыре в церкви в каменной отслушали в болшей в Кирилове Афонасьи, при игумене Парфеньи». Монастырь имел значение при въезде в город.

К тому же князь в целях безопасности мог останавливаться не в самом городе, а в пригороде. Пребывание в монастырях великого князя обычно сопровождалось ценными вкладами

На верхнем поле надпись белилами на темно-зеленом обрамлении (поздняя запись): «Образ Софии Премудрости Божий». В центре восседает Дева в царственном облачении и в короне, с пурпурно-красными крыльями, на фоне трехслойных кругов темно-синего, белого цвета и голубого и шестиконечного, с золотом, сияния. По сторонам ей предстоят Богоматерь Воплощение и Иоанн Предтеча.

У Предтечи в левой руке свиток со словами: «Се агнецъ Божий, вземляй грехи мира, покайтеся, приближи бо ся вамъ царствие небесное, уже бо и секира при корени древа лежит». Над Левой — полуфигура Христа в розовом двуслойном медальоне с золотым сиянием, благословляющего архиерейски, обеими руками, на фоне четырехконечного золотого сияния. Выше — геометрически правильная тройная дуга преклоненных небес с тремя ангелами с каждой стороны.

В середине — уготованный престол с открытым Евангелием, лежащим на ризе Христа. Риза и орудия страстей — крест, чаша и копне с губой уксуса символизируют крестную смерть Христа. С датировкой иконы первой четвертью XV века трудно согласиться по ряду причин.

Обратим здесь внимание лишь на геометрическую, почти чертежную четкость композиции, что не свойственно иконам начала XV века, а также на глухой тон карнации лика Богоматери. Наиболее вероятная дата произведения — третья четверть XV столетия.

Ближайшей аналогией произведению является икона Софии Премудрости Божией из собрания Н. П. Лихачева, XVI, с несущественными изменениями. Во второй половине XV века Новгород получил значение одного из крупнейших городов Европы (иноземцы утверждали, что он значительно обширнее Рима), оказывал все более активное сопротивление объединительной политике Москвы. Интересы Новгорода и Москвы скрестились прежде всего вокруг северодвинских земель.

Новгородское боярство предвидело возможность лишения Москвой их огромных владений. Над Новгородской республикой нависла угроза утраты той относительной независимости от Москвы, которую приобретал экономически развитый Новгород.

Цельность и единство Руси, как и в первые годы нашествия монголов, поддерживались в основном Церковью: московские князья вместе с титулом великих князей добились еще при Иване Калите переноса в Москву митрополичьей кафедры. Наиболее состоятельная и политически влиятельная часть новгородского боярства, и отчасти — духовенства, оказалась подвержена тенденции сепаратизма.

Но Москва к этому времени, несмотря на внутренние усобицы, уже подчинила себе большую часть земель Северо-Восточной Руси. Был присоединен и Псков — город, по количеству жителей в то время занимавший второе место после Москвы.

Москва предпринимает ряд походов на Новгород (сражения в 1465-м под Руссой и в 1471 году на реке Шелони), окончившихся разгромом новгородских войск. В 1479-1480-х годах Иван III совершил присоединение Новгорода к Москве.

Крупнейшие бояре и купцы (всего около 7000 семей) были переселены из Новгорода в Подмосковье и города Поволжья. Конфискованные у бояр земли отписывались на государя или раздавались служилым людям. Переселенные в Новгород московские купцы, как, например, семейство Сырковых, в короткий срок наживали огромные состояния, строили новые храмы и создавали монастыри.

В конце XV века Новгород был охвачен новой волной еретического движения, получившего название «ереси жидовствующих». Наименование это принадлежит противникам еретиков, в основном Иосифу Волоцкому (в его сочинении Просветитель), но термин не совсем верно отражает смысл, содержание этого идеологического течения.

Оно в известной степени продолжает идеи стригольников в критическом отношении к Церкви в духе «нестяжателей». Для его последователей, во всяком случае, не стоял вопрос о замене христианской веры иудаизмом.

В то время как основой киевско-владимирско-московской Церкви была евангельская почва, в Новгороде Церковь видела истоками религии библейских великих пророков. Моисей, Давид, Соломон, Исайя, Даниил, Иеремия, Иезекииль и сивиллы-пророчицы почитались как прямые посланцы Бога, в их уста богословами вкладывались мысли и слова, вовсе им не свойственные, — как прямых проповедников и первоучителей христианства.

Желание укрепить основы христианской Церкви, будто бы подготовленной «Ветхим законом», оказалось путем, углублявшим церковно-исторические корни, но одновременно и чреватым для Православия немалыми опасностями. «Жидовством» издревле именовали всякую ересь. Со стригольниками «жидовствующих» (или, как их тогда называли, библистов) объединяло антитринитарное учение, но главным вопросом был тезис о секуляризации церковных земель, и потому на первом этапе «жидовство» получило поддержку при великокняжеском дворе.

«Поводом к названию еретиков „жидовствующими» послужил последовательный монотеизм идеологов антицерковного движения и их соприкосновение со средневековой еврейской культурой». Эти настроения передались и части московского духовенства, в том числе и митрополиту Зосиме, и потому ересь именуется новгородско-московской.

Ситуация обострялась ожиданием в конце 7000/1492 года «конца света», «Второго пришествия». Собор 1490 года осудил ересь, в 1504 году подтвердил осуждение. В 1484 году на новгородскую кафедру был направлен архимандрит Чудова монастыря Геннадий, принявшийся со всей энергией искоренять «ереси».

Во всем, что связано было с традиционным для Новгорода предпочтением ветхозаветной тематики, Геннадий усмотрел идейную почву для «жидовства». Как сама 9-я притча Соломона, так и распространившиеся ее толкования в русской письменности, на взгляд владыки, оказались неприемлемыми.

Ему принадлежат знаменательные слова: «как бы вам мнится, Новгород с Москвою не едино православие», и архиерей был недалек от истины. Но София Премудрость стала символом Новгородской республики («где София, там и Новгород»), и ниспровержение ее культа таило в себе опасность. Осознав это, Геннадий пошел на крайние меры, решив повернуть новгородскую Церковь на путь «московского православия».

Наряду с прямыми карательными мерами по отношению к еретикам Геннадий пересмотрел и вопросы внутренней жизни новгородской Церкви, в том числе и вопрос о Софии Премудрости Божией. Геннадий учредил в качестве престольного праздника Софийского собора отмечать день Успения, что приближает к киевскому пониманию Софии как Богоматери. В Кратком летописце новгородском начала XIX века мы читаем такие строки: «О начале Софийского собора.

Софийский собор, называющийся по образу святые Софии Премудрости Божией. А храм Успения Божией Матери».

Икона была поставлена в Успенском соборе напротив царского места, украшенного резьбой с изображением легенды о походе Владимира Мономаха во Фракии, его победы и присылки императором Константином Мономахом царских регалий. Новое направление в русском искусстве вызвало бурные споры (Розыск о деле дьяка Ивана Михайлова Висковатого), но митрополит вышел из него победителем. Это направление было поддержано Годуновыми в своих вотчинных храмах и Строгановыми, поставившими иконописное дело на широкую ногу, а в XVII веке — в искусстве посадских городов.

В последующее время иконографическое решение образа Софии усложняется в связи с изменением общего направления в развитии искусства. «XVI век, — замечает исследователь проблемы Л. Успенский, — один из самых сложных периодов в русском церковном искусстве. С одной стороны, век этот, особенно в первой своей половине, остается одним из самых блестящих, сохраняя в основном направлении духовную насыщенность, простоту, строгость и монументальность образа; с другой стороны, уже в середине века намечается сдвиг, определяющий в дальнейшем развитие течения, которое окончательно кристаллизуется в XVII веке и постепенно придет к разрыву с традицией».

Процесс развития перешел в новое качество. Усиливается содержательная, «литературная» сторона, тогда как углубленная характеристика образа становится уделом лишь наиболее талантливых живописцев как XVI, так и, в особенности, XVII века. В это время создано значительное количество произведений Софии Премудрости Божией как в иконописи, так и в монументальной живописи, причем в разных редакциях, а также в иконах, по содержанию производных от этой тематики или близких ей. В царских хранилищах Кремля, по описям, было много икон Софии, привозимых в дар и на благословение царю и патриарху новгородскими архиереями.

Москва, признав Софию новгородскую как святыню, выражает свое отношение к ней созданием икон с общерусскими святыми. Примером этому может служить триптих — средник и две створы: София Премудрость Божия с избранными святыми. Икона Софии — обычного новгородского перевода, но размер ее достаточно крупный, а на полях — текст толкования.

На створках складня — архангелы Михаил и Гавриил, апостолы Петр и Павел, святители Василий Великий и Григорий Богослов, Николай Чудотворец, Иоанн Златоуст и русские святые Борис и Глеб, Феодосии Печерский, ростовские святители, московские митрополиты Петр и Алексей, Сергий Радонежский и Савва Сторожевский. Икона — одна из немногих, сохранивших текст толкования, что для столь позднего времени большая редкость.

Текст толкования — в поздней редакции — после Никоновской летописи. Небольшого размера складень четырехчастный также находится в Третьяковской галерее.

На каждой створке по шести клейм с праздниками, евангельскими и библейскими событиями, увенчанных киотцем. На одном из киотцев — О тебе радуется, на втором — София, на третьем — Отечество, на четвертом — Единородный Сын. Огнезрачную и огнекрылую Софию можно видеть на иконе московских писем конца XVI — начала XVII века.

Икона Софии новгородской школы конца XVI века представлена с припадшими новгородскими святителями Никитой и Иоанном. На полях — московские святители Петр, Алексей, Иона и Филипп.

Следует обратить внимание на то, что в середине XVI века происходит любопытное событие. Но всей вероятности, споры вокруг иконографии Софии привели к необходимости подтверждения ее древности. Список толкования в евфимиевской редакции Н-3 оказался включенным в Никоновскую летопись при ее составлении (около 1556 г.) в Послание константинопольского патриарха Луки Андрею Боголюбскому.

В конце толкования появляется дополнение, которое впоследствии получает довольно широкое распространение. Обратим внимание на то, что здесь Дева-Премудрость прямо связывается с Богородицей.

Поэтому по сторонам Премудрости представлены другие персонажи: вместо Богородицы и Предтечи — Иоанн Предтеча и Иоанн Богослов (или, позднее, Иоанн Предтеча и Моисей, Иоанн Златоуст и Николай Чудотворец). Мы получаем объяснение, почему в ряде изображений, преимущественно ярославского круга, в иконографию Софии включается этот круг святых. Суровое предписание о «девстве неженившихся» (в некоторых же текстах пишется «девство женившихся») оставляем без комментариев.

Случайно ли тема Премудрости попала в документ государственного значения? Безусловно, нет, учитывая то звучание софийской тематики, которое она приобрела в это время.

Тема включается в Изложение о вере, продолжая толкование с более откровенным поучением, которое является продолжением толкования Премудрости в редакции К-1. Список относится к XVII веку, но, вероятно, появился он ранее, судя но принципиальной близости к списку Никоновской летописи. Вначале используется уже нам известный текст толкования — киевско-московский К-1. Усилена тема критики иудейства. Находит свое продолжение и тема троичности.

Интонация последующей части списка Изложения веры, близкая списку Никоновской летописи, здесь заметно усилена. «Илия Пророк обличает Ахава царя и Езавель»; «Помянув Соломон отца своего Давида и обличен бысть Нафаном, возлюби покаяние».

Обличения, жертвою которых стал митрополит Филипп. Здесь напрашивается аналогия с личностью самого царя, его нравственными качествами.

Толкование Премудрости становится важным иносказанием. Отголоски этой темы мы найдем и в иконописи: в сценах Избиения младенцев от царя Ирода иконы Рождество Христово, в Усекновении главы Иоанна Предтечи. Напомним также, что тема Покаяния Давида прозвучала уже в древнейшем Софийском соборе Полоцка.

Иван Грозный, возымев желание перенести столицу, ввиду боярской оппозиции, из неспокойной Москвы в Вологду, закладывает там крепость и строит Софийский собор. Намерению царя не суждено было осуществиться, но храм был построен, а вместе с ним на Северо-Востоке распространился культ Софии Премудрости Божией.

Известна укорененность в народе языческих обычаев и поверий, вплоть до наших дней. Церковь вела борьбу с ними, но нередко облекала их в христианскую одежду.

Пример: ночь на Ивана Купалу совмещена с Рождеством Иоанна Предтечи и т. п. В балканской письменности знаком образ Софии — прекрасной девы. Но толкование Софии в редакциях Н-2 и Н-3 придает совершенно иной смысл фразе «огнь есть божество», поскольку она относится не к предметному, материальному огню (небесному грозовому, к огню кадила), но к Деве, которая есть олицетворение самого Божества. Огнезрачная дева есть тот огонь, который и есть Божество.

Епископ Лука Жидята, допуская в толковании созданного при нем образа Софии Премудрости сакраментальную фразу «Огнь есть Божество», мог бы сослаться на эти примеры. За что мог и пострадать, будучи посажен в Киеве в темницу. Впрочем, иконописцы при росписи Софии не всегда подчинялись епископу.

Хорошо известно Сказание о Святой Софии Новгородской, повествующее о том, что иконописцы, приглашенные строителем храма князем Владимиром Ярославичем и его матерью, княгиней Анной из Царьграда, стали «подписывать во главе» и написали руку Спаса благословляющей. Но наутро рука оказалась «сжатой». Епископ Лука распорядился переписать ее благословляющей, но наутро снова нашли ее сжатой, и так повторялось трижды.

Епископ должен был смириться. Икона Софии в образе огнезрачной девы могла быть создана и «по видению».

Подобно тому, как она явилась в видении славяноучителю Константину Философу (об этом напоминают русские духовные писатели). Глубины седой старины дают нам множество загадок.

Но икона могла быть создана и по явлению, как это будет утверждать Семен Шаховской в Службе Софии. Так, икона Софии и ее толкование несколько столетий сохраняли в Софии Новгородской свое значение наряду с притчей Соломона, толкованиями Ипполита, Анастасия, авторов киевских редакций. А особые обстоятельства жизни новгородской Церкви конца XV века (борьба с ересями «жидовствующих») заставили отдать предпочтение перед «Соломоновой невестой» — толкованию Софии Премудрости как огнезрачной девы.

Именно в это время текст редакции Н-2 подвергся значительной переработке, одновременно с трансформацией иконографии. Композиция не была эскизом первоначальной росписи алтаря Софийского собора (подобно иконе Покров), поскольку из материалов В. В. Суслова исследователям проблемы известно, что в конхе алтаря Софийского собора находилась Оранта, как и в Софии Киевской.

Следовательно, икона была создана после того, как образ Оранты в алтаре Новгородской Софии был заменен на Софию Премудрость Божию. Итак, сопоставление текста Слова о Премудрости и иконы Софии позволяет прийти к выводу, что первая часть Слова получила свой законченный вид после завершения иконографии Софии Премудрости Божией новгородского перевода (Н-3). Более ранняя редакция Слова относилась только к фигуре крылатой огнезрачной девы (реконструируется как редакция Н-2). После того как были добавлены фигуры Христа, Богоматери с Еммануилом на лоне и Предтечи, возникла необходимость переработки текста толкования. Примечательно, что и древнейшие списки Слова, как и появление окончательной иконографии Софии Премудрости Божией, относятся к середине XV века.

Автор не случайно заявляет вначале, что он избрал Слово от многих книг. Видимо, в его руках имелись не только Библия и Евангелие, но и другие рукописи.

Раннехристианская литература, сокровища Александрийской библиотеки содержали немало позднеэллинистических и древневосточных сочинений, нередко далеко не канонического свойства. Так же, как христианские авторы перерабатывали библейские тексты и композиции на сюжет притчи Соломона, они приспосабливали к христианской догматике образы — плоды восточной мысли отдаленных эпох или более близких — болгарских, македонских, созданных совместными трудами богословов и художников.

Был, видимо, и особый перевод полоцкий. Об этом имеется запись в Переписной книге Тобольска 1625 года, в описании образов соборной церкви Софии: «Да на правой же стороне за владычным местом 2 иконы местных, длина но 2 аршина, поперек 1 ? арш. На краске на вохре, образ Софии премудрости божией перевод полоцкий» (Тобольск). К сожалению, нам пока ничего не известно об этом переводе, но вероятность его возможна, если учесть, что киевский и новгородский переводы весьма различны между собою.

Может быть, впоследствии мы узнаем, что представляла собою храмовая икона Софийского собора Полоцка.